Осенью 1921 года Михаил Булгаков вместе с первой женой Татьяной Лаппа поселился в комнате коммунальной квартиры № 50 в доме № 10 на Большой Садовой улице в Москве. Эта комната принадлежала зятю писателя, Андрею Земскому, который являлся мужем Надежды Булгаковой, сестры Михаила Булгакова.

В домовой книге за 1924 год Горячева фигурирует как «безработная, на иждивении мужа», вместе с ней в квартире проживал сын Михаил, а мужа никто из соседей никогда не видел. Анна Горячева отличалась склочным характером и своим поведением доставляла много неудобств другим жильцам. Одна из дневниковых записей Булгакова также посвящена неприятной соседке: «Сегодня впервые затопили. Я весь вечер потратил на замазывание окон. Первая топка ознаменовалась тем, что знаменитая Аннушка оставила на ночь окно в кухне настежь открытым. Я положительно не знаю, что делать со сволочью, что населяет эту квартиру» (29 октября 1923 года).

Другим заметным соседом из квартиры № 33 был Николай Зотикович Раев — председатель правления дома в 1924—1925 годах. Он был осуждён за коррупцию и взяточничество, что нашло отражение в образе Никанора Ивановича Босого в «Мастере и Маргарите» — председателя жилищного товарищества, пойманного на взятках и подвергнутого «испытанию» Воландом.

Прототипом Бориса Самойловича Христи из рассказа «№ 13. — Дом Эльпит-Рабкоммуна» послужил Илья Вениаминович Сакизчи, бывший управляющий дореволюционного владельца дома № 10, Ильи Давидовича Пигита (в рассказе он предстает перед читателями под фамилией Эльпит). Сакизчи вместе с женой и дочерью жили в квартире № 53 и, как и члены правления дома, доставили Михаилу Афанасьевичу немало проблем, связанных с трудоемким процессом получения прописки. Булгаков в своих письмах отразил и эту сторону своей коммунальной жизни: «Одно время пережил натиск со стороны компании из конторы нашего милого дома. „Да А. М. (Андрея Михайловича Земского. — Сост.) триста шестьдесят пять дней не бывает. Нужно его выписать. И вы тоже неизвестно откуда взялись…“ и т. д. и т. д. Не вступая ни в какую войну, дипломатически вынес в достаточной степени наглый и развязный тон в особенности со стороны С. (Сакизчи. — Сост.), смотрителя. По-видимому, отцепились. <…> С. довел меня до белого каления, но я сдерживался, п. ч. не чувствую, на твердой ли я почве» (1 декабря 1921 года).

Помимо Булгаковых в квартире № 50 на Большой Садовой жили еще 16 человек. Среди них: краскотер 2-й Московской фабрики Гознак, приемщица Первой образцовой типографии, торговка пирожками, рабочий хлебопекарни, наборщик профтехшколы, торговец в лавке, несколько безработных и т. д. Соседи так или иначе становились участниками кухонных ссор, драк и дебошей. Булгаковы жили прямо напротив кухни — главного места соседских разборок. В дневнике 1922−1925 годов М. А. Булгаков обрисовывает жизнь в коммуналке негативными эпитетами и называет свою комнату «гнусная комната гнусного дома».

Литературная жизнь Булгакова в 1920-е годы разделяется на «три разные жизни»: одна в газете, где он писал фельетоны, другая — работа над московскими хрониками («Эта вторая жизнь мне нравилась больше первой. Там я мог несколько развернуть свои мысли», — говорил писатель). Наконец, третья жизнь «цвела у письменного стола»: свои повести и романы Булгаков писал ночью, при свечах.

Говоря о коммунальном быте в жизни и творчестве писателя, отдельная тема — личность управдома, чья кандидатура утверждалась домоуправлением. Через образы Швондера в «Собачьем сердце» и Никанора Ивановича Босого в «Мастере и Маргарите» показан облик новой власти: «невежественной, необразованной, амбициозной». Многочисленные соседиписателя, также послужившие вдохновением и ставшие прототипами для многих его персонажей, также представляют особый интерес.

Роман «Мастер и Маргарита», впервые опубликованный в журнале «Москва» лишь в 1966—1967 годах, сразу же стал своеобразным сакральным кодом, по которому представители российской интеллигенции узнавали «своего». Организуется паломничество в квартиру № 50 на Большой Садовой улице, 10, прототип той самой «нехорошей квартиры». Тогда же создается интеллигентская легенда о «трижды романтическом» и, безусловно, мистическом авторе.

В следующий раз влюбленные увиделись только в 1912 году, когда Татьяну Лаппа приняли на историко-филологическое отделение киевских Высших женских курсов. В 1913 году они обвенчались. Денег не было: пара не умела экономить и тратила то, что переводил отец Лаппа, в тот же день.

Из воспоминаний Татьяны Лаппы: «Фаты у меня, конечно, никакой не было, подвенечного платья тоже — я куда-то дела все деньги, которые отец прислал. Мама приехала на венчанье — пришла в ужас. У меня была полотняная юбка в складку, мама купила блузку. Почему-то хохотали под венцом ужасно. Домой после церкви ехали в карете. На обеде гостей было немного. Помню, много было цветов, больше всего — нарциссов».

Брак Булгакова с Татьяной Лаппа пришелся на один из самых сложных периодов в истории России. Молодожены вместе прошли через испытания Первой мировой и Гражданской войн, переезды и острую финансовую нужду первых московских лет. Описания тяжелых дней в коммунальной квартире в Москве часто встречаются в воспоминаниях Т. Н. Лаппы.

«В то время устроиться жить в Москве было совсем непросто. Но нам крупно повезло, — вспоминала Татьяна Николаевна Лаппа, первая жена М. А. Булгакова, — Андрей Земский, муж Надежды, сестры Михаила, уезжал на время в Киев и оставил нам свою комнату в доме № 10 на Большой Садовой. Эта квартира не такая, как остальные, была. Это бывшее общежитие, и была коридорная система: комнаты направо и налево. По-моему, комнат семь было и кухня. Ванной, конечно, никакой не было и черного хода тоже. Хорошая у нас комната была, светлая, два окна. От входа четвертая, предпоследняя. А жилищное товарищество на Большой Садовой в доме 10 хотело Андрея выписать и нас выселить. Им просто денег нужно было, а денег у нас не было. И вот только несколько месяцев прошло, Михаил стал работать в газете, где заведовала Крупская, и она дала Михаилу бумажку, чтоб его прописали. Вот так мы там оказались».

Татьяна Николаевна Лаппа вспоминала и об обитателях шумной квартиры 50:

«…Помню, что там не было покоя ни днем ни ночью. Многочисленные соседи варили самогон, ругались и часто дрались между собой»

Т. Н. Лаппа рассказала об обстановке их комнаты и попытках наладить быт:
«В комнате этой была уже мебель — два шкафчика, письменный стол ореховый, диван, большое зеркало, походная кровать складная, два шкафчика, кресло дырявое… Была даже кое-какая посуда — супник белый. А ели мы сначала на белом кухонном шкафчике. Потом однажды я шла по Москве и слышу: „Тасенька, здравствуй!“ Это была жена саратовского казначея. Она позвала меня к себе: „Пойдем — у меня же твоя родительская мебель“. Оказывается, она вывезла из Саратова мебель, в том числе стол родителей. Стол был ореховый, овальный, на гнутых ножках. Мы пошли с Михаилом, ему стол очень понравился, и мы его взяли и взяли еще наше собрание сочинений Данилевского в хороших переплетах… Стол был бабушки со стороны отца, а ей достался от кого-то из предков… Потом мы купили длинную книжную полку — боковинами ее были два сфинкса — и повесили ее над письменным столом».

Татьяна Лаппа сыграла важную роль в жизни Булгакова: она не только оказывала ему моральную поддержку в непростые моменты жизни, но и помогала преодолеть тяжелую наркотическую зависимость, что впоследствии нашло отражение в автобиографическом рассказе «Морфий», где ее черты угадываются в образе Анны Кирилловны. Кроме того, именно она была первым читателем и переписчиком его ранних литературных опытов.

В своей монографии «Михаил Булгаков и его родные. Семейный портрет» Е. А. Земская упоминает, что в 1962 г. Надежда Афанасьевна писала: «Татьяна Николаевна пережила с М. А. все трудности вступления в самостоятельную жизнь, годы первой империалистической войны (работа в Красном Кресте), затем скитания, жизнь в с. Никольском (в 40 км от г. Сычевки Смоленской губернии) и Вязьме, переезды, материальные недостатки, каторжную работу в начале литературной деятельности…». Михаил Афанасьевич высоко оценивал помощь своей жены и был ей очень благодарен за поддержку. В письме матери от 17 ноября 1921 г. из Москвы в Киев он пишет: «Таськина помощь для меня не поддается учету…»

После стабилизации жизненных обстоятельств и начала роста литературной известности Булгакова их союз распался.

Союз с Любовью Белозерской ознаменовал новый этап в биографии Булгакова. Благодаря ее связям и жизненному опыту (незадолго до замужества она вернулась из-за границы) писатель получил доступ в богемные и интеллектуальные круги Москвы 1920-х годов.

7 мая 1926 года в квартиру к писателю пришли с обыском. Политбюро начало кампанию против сменовеховцев — эмигрантов, которые выступали за примирение с Советской Россией. Несколькими днями ранее был арестован и выслан за границы Исайя Лежнев — редактор журнала «Россия», где печатался Михаил Булгаков. Обыск в квартире Любовь Белозерская вспоминает так: «В один прекрасный вечер, — так начинаются все рассказы, — в один прекрасный вечер на голубятню постучали (звонка у нас не было) и на мой вопрос „кто там?“ бодрый голос арендатора ответил: „Это я, гостей к вам привел!“. На пороге стояли двое штатских: человек в пенсне и просто невысокого роста человек — следователь Славкин и его помощник с обыском».

Белозерская, сама занимавшаяся литературной деятельностью, выступала для Булгакова не только супругой, но и соавтором-консультантом, участвуя, к примеру, в работе над пьесой «Кабала святош». Ее позднейшие мемуары сегодня считаются ценным историческим источником, освещающим московскую литературную жизнь той эпохи и творческий процесс писателя.

В 1932 году Михаил Булгаков развелся с Любовью Белозерской и женился на Елене Шиловской. С ней писатель познакомился на вечере у друзей. Шиловская была замужем за высокопоставленным чиновником. Когда ее отношения с Булгаковым открылись, супруг Шиловской отказался давать развод и запретил видеться с писателем. Однако спустя год он сдался и разрешил жене уехать. Она активно занималась его литературными делами: вела подробные дневники, систематизировала архив, ходатайствовала о публикациях и постановках его произведений. Однако ее ключевой вклад в русскую литературу связан с романом «Мастер и Маргарита». Шиловская была прототипом Маргариты, а в реальной жизни — самоотверженной помощницей, которая под диктовку записывала главы великого романа. После смерти Булгакова именно ее усилиями рукописи были сохранены и впоследствии опубликованы, что закрепило за ней статус хранительницы его творческого наследия.

Советская Москва 1920-х годов, после громких исторических переворотов — «новая старая столица», которая заключала в себе как огромные возможности, так и большие проблемы.
Письма Булгакова родным и близким в тот период передают всю сложность происходящего: «Очень жалею, что не могу Вам передать, что из себя представляет Москва. Коротко могу сказать, что идёт бешеная борьба за существование и приспособление к новым условиям жизни. <…> Пишу это все еще с той целью, чтобы показать, в каких условиях мне приходится осуществлять свою idée fixe. А заключается она в том, чтобы в 3 года восстановить норму — квартиру, одежду, пищу и книги», — писал Булгаков в письме В. М. Воскресенской 17 ноября 1921 года.

Особенно красноречиво звучат следующие строки из письма В. А. Булгаковой от 24 марта 1924 года: «Самый ужасный вопрос в Москве — квартирный». Этот вопрос потом отразится во многих сатирических эпизодах «Мастера и Маргариты.

Эти проблемы с квартирным вопросом объясняло важное явление первой половины 1920-х годов — «уплотнение». Жилищное товарищество имело право подселять в комнаты и квартиры посторонних людей, если на каждого имеющегося там жильца приходилось более шестнадцати квадратных аршин (вспомним реплику Шарикова из «Собачьего сердца»: «Я на шестнадцати аршинах здесь сижу и буду сидеть»).

Булгаков максимально прочувствовал все проблемы уплотнения. Писатель жил в квартире № 50 дома № 10 по Большой Садовой с 1921 по 1924 годы. Примечательно, что в эту самую квартиру Булгаков позже поселил свиту Воланда. Сейчас там находится музей, на стене которого красуется надпись: «Плохую квартиру нехорошей не назовут». В этом музее можно увидеть восстановленную обстановку: письменный стол, печатную машинку, портреты и старые фотографии.

Так, Первые произведения Булгаков писал ночами после работы под шум пьяных соседей по коммуналке. Специфику жизни в коммунальной квартире вспоминала первая жена писателя Татьяна Лаппа: «Купят самогону, напьются, обязательно начинают драться, женщины орут: „Спасите, помогите!“ Булгаков, конечно, выскакивает, бежит вызывать милицию. А милиция приходит - они закрываются на ключи, сидят тихо. Его даже оштрафовать хотели». Позже эти события послужили почвой для написания рассказа «Самогонное озеро».

Татьяна Лаппа вспоминала и других соседей по квартире: «Кого только в нашей квартире не было! По той стороне, где окна выходят на двор, жили так: хлебопек, мы, дальше Дуся-проститутка; к нам нередко стучали ночью: „Дуся, открой!“ Я говорила: „Рядом!“ <…> Дальше жил начальник милиции с женой, довольно веселой дамочкой… Муж ее часто бывал в командировке; сынишка ее забегал к нам…». Татьяна Лаппа утверждала, что этот мальчик и жена милиционера стали героями рассказа «Псалом».
События уплотнения послужили основой следующей сцены из "Собачьего сердца":

«- Мы - управление дома, - с ненавистью заговорил Швондер, - пришли к вам после общего собрания жильцов нашего дома, на котором стоял вопрос об уплотнении квартир дома. <…> Вы один живете в семи комнатах.
- Я один живу и работаю в семи комнатах, - ответил Филипп Филиппович, - и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку».

Прототипу профессора Преображенского, врачу Николаю Покровскому (дяде Булгакова), повезло меньше, чем его литературному воплощению. Несмотря на охранные грамоты, дававшие право на дополнительную площадь, его «уплотнили», выселив в гостиную.
Эта практика касалась многих. Художник Георгий Якулов, сосед Булгакова, судился с правлением дома, которое пыталось заселить его мастерскую рабочими. В похожей ситуации были и другие художники, чьи мастерские считались жилыми помещениями «с повышенной кубатурой».

Атмосферу хаотичного быта в знаменитой коммунальной квартире № 50 на Большой Садовой, где жил Михаил Булгаков, ярко передает воссозданная в музее общая кухня. Здесь, в отсутствие газа, еду готовили на знаменитых по романам Булгакова керосиновых примусах, а за каждым столом закреплялась одна из семей.

Сегодня кухня «нехорошей квартиры», ставшая частью музея, наполнена утварью разных эпох. Центральным элементом экспозиции стала инсталляция из нагроможденных стульев, ящиков и деталей велосипедов — наглядный символ того бытового хаоса, который царил здесь столетие назад и который Булгакову приходилось терпеть, создавая свои первые произведения.

Способом избежать неприятные последствия уплотнения стало самоуплотнение. Жильцам давали право в течение двух недель уплотниться самостоятельно, добровольно подселив к себе нуждающихся в жилплощади по своему вкусу. К самоуплотнению прибегла семья коммерсанта Артура Борисовича Манасевича из тридцать четвертой квартиры дома № 10. Манасевичу посоветовали выбрать в жильцы тихих, интеллигентных Булгаковых. Таким образом, летом 1924 года Булгаковы из "нехорошей" квартиры 50 переехали в квартиру 34. Лаппа вспоминала об этом переезде: «У них там пять комнат было. В столовой Артур Борисович жил; в гостиной - его жена; еще в одной комнате женщина одна жила с сыном Вовкой, Фелицата Николаевна ее звали; прислуга жила при кухне, вместо ванны ей кровать поставили. А мы стали жить в последней комнате налево».

Одним из ближайших друзей Булгакова был Николай Николаевич Лямин, с которым они долго состояли в переписке. К сожалению, после ареста Лямина в 1936 г. письма Булгакова к нему были уничтожены. До наших дней дошли лишь два письма Булгакова своему другу; из писем Лямина не создается картины коммунальной жизни Булгакова в Москве, хоть и приходит понимание, что друг старался поддерживать его в трудные минуты: «Если тебе необходимы какие-нибудь книги, которых нет в Москве, я постараюсь разыскать их у ленинградских антикваров» — писал Лямин, интересуясь работой Булгакова над биографией Мольера.

В 1931 году Лямин был задержан в рамках кампании по изъятию у населения валюты и ценностей, что стало основой для истории сна Никанора Ивановича Босого в «Мастере и Маргарите». Также друзья часто играли вместе в шахматы, что отразилось в ранней редакции «Мастера и Маргариты», когда швейцар встречал Ивана Бездомного словами: «Зря приехали, граф, Николай Николаевич к Боре в шахматы ушли играть».

Коммунальная жизнь Булгакова запечатлена в записях других его друзей, чьи воспоминания стали уникальными свидетельствами, позволяющими взглянуть на быт писателя.

Писатель Юрий Слезкин, бывавший у Булгакова, оставил яркое описание атмосферы этого жилища:
«Жил тогда Миша бедко, в темноватой, сырой комнате большого дома на Садовой… По стенкам висели старые афиши, вырезки из газет, чудаческие надписи. Был Булгаков стеснен в средствах, сутулился, поднимал глаза к небу, воздевал руки, говорил: „когда же это кончится?..“».
Гимназический товарищ Константин Паустовский добавил к этому портрету важную и колоритную деталь, характеризующую абсурдность коммунального быта:

«Булгаков поселился на Садово-Триумфальной в темной и огромной, как скетинг-ринг, коммунальной квартире. Соседи Булгакова привезли из деревни петуха. Он смущал Булгакова тем, что пел ночью без времени. Жизнь в городе сбила петуха с толку».

Особенно ценны подробные наблюдения Валентина Катаева, который был частым гостем Булгакова:
«У синеглазого был настоящий большой письменный стол, как полагается у всякого порядочного русского писателя, заваленный рукописями, газетами, газетными вырезками и книгами, из которых торчали бумажные закладки». Атмосферу творческой лаборатории дополняет другая его деталь: «На стене перед столом были наклеены разные курьезы из иллюстрированных журналов, ругательные рецензии, а также заголовок газеты „Накануне“ с переставленными буквами, так что получалось не „Накануне“, а „Нуненака“».

Эти воспоминания рисуют нам не просто коммунальную квартиру, а рабочее пространство писателя, который даже в условиях бедности и хаоса старался сохранить свой статус «порядочного русского писателя» и окружал себя предметами, вдохновлявшими его на творчество. Именно таким — ироничным, собранным и преданным своему делу — Булгаков и запомнился своим друзьям.